Бестселлер «The New York Times», лауреат десятков литературных наград, роман Рут Шепетис «Промеж серых сумерек» дает читателю возможность задуматься о смысле жизни, сохранении внутренней свободы в угрожающей среде, моральном выборе и восхититься силой духа человека.
Знаменитая книга Виктора Франкла «Сказать жизни «Да!». Психолог в концлагере» была написана в 1946 году. Она сразу же обрела мировое признание и до сих пор переиздается.
Рассказы о депортации по национальному признаку и о выживании в советских лагерях смерти не могли публично появляться вплоть до 90-х годов прошлого века. Не то что книги — устные рассказы несли опасность и для самих повествователей, и для слушателей. Отношение общества к тем, кто выжил и вернулся, было как к преступникам и предателям. Хотя как жертва оккупации может предать оккупанта?!
«Промеж серых сумерек» — это история, рассказанная от лица будущей художницы Лины. В начале книги ей пятнадцать. Интеллигентная семья. Отец — проректор Каунасского университета. Главное желание девочки — стать художником. Наибольший страх — как не примут в летнюю программу, учиться с «наиболее одарёнными художниками Северной Европы»(с)! Пугающее расстояние — до Вильнюса. Ведь «Вильнюс от Каунаса в нескольких часах езды» (с). Советская оккупация — что-то непонятное, несправедливое. То, что не может длиться долго. Но наступает 14 июня 1941 года. Грохот в дверь. Двадцать минут на сборы. В ночной рубашке, на которую накинуто пальто, Лина с мамой и братом (отца арестовали раньше) отправляется в путь. От жизни, в которой есть будущее, в Каунасе до лагеря смерти на берегу моря Лаптевых.
С точки зрения психолога герои романа переживают ряд психологических феноменов, характерных для ситуации резкой, шоковой перемены жизни. В то же время главная героиня проходит через закономерные этапы взросления.
На ситуацию ареста и искусственно созданный цейтнот персонажи реагируют в зависимости от своего жизненного опыта и умения видеть и анализировать реальность. Десятилетний Йонас сначала возбужденно бегает по комнате, растрачивая драгоценные минуты из тех двадцати, что им были отведены. Затем собирается как в школу — костюм, белая рубашка, школьный портфель. У пятнадцатилетней Лины кружится голова. Но она пытается взять себя в руки и вытаскивает чемодан. Однако сосредоточиться на том, какие вещи ей положить, не может. Мама, сначала не сдержав эмоциональную реакцию при виде сына, в тот же миг приходит в себя и начинает давать детям конкретные указания, что делать. То есть действует именно так, как рекомендуют специалисты по социальной психологии. В ситуациях опасности и необходимости помощи вместо: «Помогите!» — или: «Быстро!» — следует обращаться к конкретному человеку с конкретным указанием.
Вспоминая эту ночь, Лина говорит, что признаки всё же были раньше. Она замечала, но не придавала значения тому, что папа с мамой что-то тихо обсуждают. Что мама что-то зашивает в подкладку своего пальто. Что отец задерживается по вечерам. Взрослые, проанализировав реальность, готовили семью к побегу из страны. Благодаря этому мама была наготове.
Ещё один стрессовый фактор для героини — столкновение с совершенно другими людьми, нежели те, с кем она привыкла общаться. Первый из чужих — офицер, который кричит на маму, обвиняя в повреждении государственной собственности. Она осмелилась разбить свой фарфоровый сервиз: «Мамо, — спросила я, — зачем ты бьёшь эти прекрасные вещи?» — Она… посмотрела на нас — «Потому что я их так люблю!» (с). Когда Елена Вилкен пытается поправить шляпку перед зеркалом, это вызывает такое раздражение у энкаведиста, что он толкает маму прикладом. Культурный и моральный «багаж» офицера действительно не даёт ему возможности понять, зачем интеллигентной женщине средних лет надевать шляпку перед тем, как выйти на улицу. Тем более к машине, которая повезёт её на смерть. Так Полиграф Полиграфович Шариков (М. Булгаков «Собачье сердце») искренне не мог понять необходимости правил поведения за столом, которые пытался привить ему профессор Преображенский. Автор добавляет последний штрих, показывающий пропасть между мировоззрениями героев и конец привычной жизни для главной героини. Это бросание окурка на чистый пол гостиной и втирание его в доски сапога. «С нами должно произойти то же самое, что и с сигаретой»(с).
После этого острый стресс постепенно переходит в хроническую стадию. Шоковое состояние, как своеобразная анестезия, даёт возможность Лине сохранить здравый смысл. Ведь во время перемещения депортированных в товарном вагоне она видит и переживает вещи, которые не могла себе представить. Даже бурную фантазию художника ограничивает собственный опыт.
Анестезия не может действовать постоянно. Психологические защиты тоже имеют пределы. У Лины происходит нервный срыв. Она не кричит, не бьётся в истерике. Просто, однажды выходя из вагона за ведром баланды, понимает, что не может вернуться «туда». Ей всё равно, что время, отведённое на выход, истекает. Всё равно, что будут стрелять. Даже всё равно к маминым словам: «Линочка, возвращайся» (с). Спасает героиню тоже равнодушие. Энкаведист в подпитии просто закидывает её в вагон.
Для восстановления состояния человека после психологического срыва очень важна реакция тех, кто рядом. Мама не ругает Лину, не рассказывает дочери, как испугалась за неё. Когда Лина признаётся, что хотела сбежать, Элена спокойно отвечает, что понимает её желание. Таким образом девушка получает признание своих чувств другим человеком.
После этого разговора Лине больше не нужна анестезия. Она может видеть реальность.
В реальности, окружающей теперь главную героиню, у новой власти есть враг, которого она очень боится. Поэтому стремится уничтожить. Это образованность, интеллигентность, гуманистические ценности. То есть всё то, что в тоталитарном и криминализованном обществе считается слабостью и позором. Люди, находящиеся вместе с Линой в вагонах для скота, попали туда по «спискам». А в «списки» — по профессиональным и социальным признакам. Врачи, учителя, военные, деловые люди, учёные, юристы. Те, кто имеет широкий кругозор, разбирается в истории человечества, может брать ответственность за свою жизнь на себя. Казалось бы, в ситуации, угрожающей выживанию, гуманистические ценности можно отбросить. Но повествование Лины показывает, что выживают, сохраняя свою личность, именно эти люди, которые хранят в себе гуманистическую мораль. Те, кто помогает другим. Это кажется нелогичным с точки зрения ресурсов. Ведь, когда их мало, логично экономить, не тратя на других. Но с моральными ресурсами всё иначе – выживает (в полной мере, как человек) тот, кто делится ими с другими. И наоборот, те, кто сосредоточены только на себе, быстрее ломаются и теряют желание жить.
Абсолютно незнакомые люди помогают Лине в лагере смерти. Таким образом ощущая себя людьми: «Они были рады, что кому-то помогли, что им удалось, хоть личной выгоды из этого для них и не было. Мы пытались коснуться небес со дна океана. Я понимала, что если мы будем поддерживать друг друга, то сможем подняться хоть немного выше»(с).
Внешние условия влияют на всех, кто в них находится. Возможность минимизировать это влияние зависит от силы «внутреннего стержня» человека. Оказывается, что самый крепкий стержень именно у людей мирных профессий. Когда людей провоцируют на взрыв невозможными требованиями. Когда уже раздаются возмущённые крики и вот-вот прозвучат автоматные очереди. Тогда узников спасает не ниндзя в чёрном, влетевший в окно, разбив стёкла, и голыми руками и ногами уничтожающий всех «плохих». Нет, это адвокат, попавший в лагерь по «списку», прекращает истерические выкрики и объясняет, как следует себя вести. Благодаря этому ни одного выстрела не раздаётся, а вооружённые люди поражены организованным и достойным поведением «фашистских свиней». В опыте солдат «не записано», как им следует вести себя в ситуации, где насилие отсутствует. Но даже закоренелый убийца нуждается в самооправдании своего поступка.
Для облегчения своей задачи угнетатели используют в отношении угнетаемых один из любимых приёмов манипуляторов человеческим сознанием и поведением. Это — деперсонализация. Начинается она с идеи «списков», куда людей вносят по признаку принадлежности к определённой профессиональной общности. Продолжается во время ареста и уже не заканчивается. Отобрать личные вещи. Отобрать возможность уединения, удовлетворения нормального человеческого стыда. В вагоне, который везёт Лину, мужчины и женщины находятся вместе. Это вообще вагон для перевозки скота. Туалетом служит дыра в полу. Никаких перегородок. Отобрана возможность поддерживать гигиену, хоть на уровне санитарной нормы. Отобрана возможность получать информацию о происходящем вокруг. И последний удар — выходя из вагона, человек видит надпись на его стене: «Воры и шлюхи». Эту надпись должны видеть все, мимо кого проезжает поезд. Мол, здесь нет личностей. Есть сплошная масса воров и шлюх.
При отсутствии информации и альтернативного опыта появляются мифы. «Скоро мы будем дома. Когда остальной мир узнает, что творит Советский Союз, этому придёт конец» (с). Так считает мама Лины в начале их заключения. Перевозка из лагеря принудительных работ в неизвестность вызывает безумные мысли о перевозке в Америку.
Деперсонализация, кроме того что облегчает действия для угнетателя, имеет своей задачей заставить угнетаемого принять такое отношение к себе, как справедливое. Когда всё окружение и условия говорят тебе, что ты — мусор, как в это не поверить, на что можно опереться?
Автор приводит несколько возможных опор. Это последствия семейного воспитания (усвоенные неписаные нормы). Наличие авторитетной фигуры, либо рядом, либо сохранённой в памяти. А также последовательное и непрерывное выполнение действий, которые возможны в условиях ограничения свободы.
Поддержку неписаных семейных норм Лина демонстрирует на протяжении всего повествования. Авторитетная фигура рядом — мама героини. Отсутствует — отец. Когда Лина уже готова поступить так же, как враги, её останавливают слова: «Подумай, что сказал бы твой папа: чужой плохой поступок не даёт нам права поступать плохо» (с). Хотя папы уже нет. Эти слова произносит мама.
Образец возможных действий, направленных на сохранение человеческого достоинства, мама демонстрирует в самом начале пребывания в вагоне. Среди перепуганных, дезориентированных, даже агрессивно настроенных людей она добивается того, чтобы устроить детям уголок для переодевания. Ведь Лина одета в ночную рубашку, а десятилетний Йонас от стресса обмочился. В вагоне действительно нет места. Ситуация действительно не способствует приличию. Что такое приличие, когда жизнь ломается?! Но Елена Вилкене вежливо и настойчиво отстаивает право человека на интимность. Пусть временно, но уголок был сделан, «чтобы дети не переодевались у всех на виду» (с).
В юрте, построенной «с нуля», не было абсолютно никакого укрытия для отправления естественных потребностей. В метель полярной ночи ведро стояло прямо в жилище. Какая здесь могла быть интимность? Интимность здесь не могла существовать. И этот человек мог отвернуться от своих сожителей. Это действие, которое, казалось, ничего не меняло, таило в себе важное послание. О том, что человек осознаёт, что происходит. Что она уважает свою и чужую интимность. Что пытается защитить окружающих от того, что им видеть не нужно. Что она делает для этого всё, что может в сложившихся условиях.
Автор через Лину не называет по имени ни одного представителя машины угнетения. Либо по фамилии, либо просто: охранник, энкаведист, командир. Таким образом она тоже деперсонализирует тех, кто на стороне сумерков. Там, где «живёт» разделение на чёрное и белое, начинается тоталитаризм и пренебрежение к личности. Недаром, когда Лина автоматически зачисляет Николая Крецкого в «уродов», мама говорит: «Мы не знаем, какой он... Он просто парнишка»(с).
Для пятнадцатилетней девочки моментальная оценка является нормальным подростковым максимализмом. Но мама, персонаж которой олицетворяет в себе взрослость и зрелость, видит различия этого охранника от других представителей советской власти. Она начинает делать то, без чего невозможно познать другого человека. Мама начинает разговаривать с Крецким. Несмотря на риск быть отвергнутой. На возможность навлечь на себя подозрения товарищей по заключению в доносительстве. Рискуя доверием собственных детей. Ведь первой их реакцией на общение своей матери с охранником была жуть. Жуть и нежелание поверить в это — мол, неужели мама расплачивается собой за нашу безопасность?!
При нормальной жизни такое предположение о собственной матери не могло бы и прийти в голову влюблённой в живопись Лине и одиннадцатилетнему Йонасу. Но влияние окружающей среды делает своё дело.
Открытое общение с другим человеком часто сопряжено с риском (в большей степени в психологическом смысле). В случае Элены Вилкене и молодого охранника этот риск становится оправданным. То, что таится в душе Николая Крецького, не имеет ничего общего с его поведением, которое могут наблюдать окружающие. У него есть своя личная драма, своя цель, достичь которую он может, только перемещаясь из этапа в этап в маске охранника.
После этого разговора герой по фамилии Крецький персонализируется. Он обретает имя. Николай теперь отдельный человек, а не серая фигура в сумерках.
Ещё один персонаж «из сумерков» получает персонализацию. Врач-инспектор, который отказывается писать похвальный отзыв о лагере. Вместо этого добивается улучшения питания и доставки теплых вещей для депортированных. Автор писала о реальном человеке, враче Самодурове. Своим вмешательством он спас многих людей. В книге герои так и будут называть его: «Доктор Самодуров». Как имя и фамилия.
«И я тоже», — отвечает Николай, когда Лина кричит о своей ненависти к нему. Крецький, насколько возможно, пытается помочь, но в его извращенном мире поступки, чтобы быть одобренными и правильными, должны быть плохими и жестокими.
Публичная пощечина, которую дает Николаю Лине, и грязная брань на самом деле спасают девочку от группового изнасилования энкаведистами. Приказ нарисовать портрет мерзкого командира Иванова дает возможность юной художнице согреться и поработать с настоящими карандашами и настоящей бумагой. Издевательское закидывание недоедками (оплата за работу портретиста — еда) маскирует передачу нормальной пищи. Хотя ради этого Лине приходится пережить разбитое лицо (попала консервная банка) и смех довольных развлечением охранников.
Часто говорят, что у человека всегда есть выбор, как именно ему поступить. Есть он и у охранников. Можно сказать, мол, они просто добросовестно выполняли приказы и искренне верили в правильность власти, которой служат. Но даже в приказе о суточной норме питания (300 граммов хлеба в условиях Заполярья, с тяжёлым трудом!) нет строк о том, что охранник имеет право отбирать пайку у человека. Просто ради развлечения. Так любит делать командир Иванов.
Выбор делается не из пустого места, а из определённых стартовых позиций. Для персонажей это — моральные ценности, которые близки им. Многое значит влияние среды и неписаных норм. Чем крепче внутренний стержень человека, тем больше у него шансов сопротивляться внешнему влиянию и делать более независимый выбор.
Представители сумерков тоже находятся в неблагоприятной среде. Тяжёлые природные условия, заключённые, которые относятся к охране с ненавистью; коллеги, которые проявление гуманизма сочтут слабостью или предательством. Из моральных ценностей главная – признание права сильного.
Возможно, в другой среде с другими неписаными нормами охранники (кроме откровенных садистов) сочли бы социально одобряемым поведением достойное обращение с заключёнными. И гордились бы друг перед другом своей правильностью, а не садизмом.
«Мы не знаем, какой он», – эта психологически точная предостережение должно было бы звучать рефреном на протяжении всей книги. Улюшку, хозяйку избы в алтайском колхозе, где принудительно трудились депортированные, Лина считала противной. Действительно, та требовала дополнительной платы за ночлег, ела у них на глазах, требовала выгнать больного Йонаса из дома. Но, услышав весть о том, что их отправляют этапом, со слезами суёт продукты, которые у неё есть, маме. Именно эта еда спасла семью от смерти в пути.
Знакомые из товарного вагона, мать и сын, которые стали сотрудничать с энкаведистами, вызывают у Лины презрение и пренебрежение. И только потом выясняется, что мать платит собой за жизнь сына. Иначе его бы убили. А сын передаёт еду заключённым, среди которых есть больные.
Тем, кто не может из-за болезни работать, пайка не выдаётся.
От подросткового максимализма до взрослого отношения: этот путь Лина проходит, когда её сверстники ещё тонут в юношеских розовых мечтах. Она созревает для того, чтобы попросить прощения у Крецкого. Находит в себе силы сопротивляться, сохранять себя и помогать другим на протяжении долгого времени. О пережитом Лина рассказывает в записях, которые закапывает в землю в 1954 году, вернувшись из Сибири с братом.
В обращении к будущему читателю она призывает не к мести. Сохраняя верность своим моральным принципам, Лина Арвидене выражает надежду, что описанное пробудит «глубочайший источник человеческого сострадания» и побудит кому-то рассказать. Чтобы такое зло больше не повторилось.
